Плоды и листья
Бен Хаим

    Продолжение. Начало в №№ 537-547
    
    ...Действительно, наша жизнь в Америке может показаться странной. Несколько лет назад у меня собрались мои старые друзья. Кто приехал из Канады, кто из Германии, кто из Израиля, а один даже из России. И так сложилось, что всё это были люди достаточно обеспеченные. Тогда мы ещё снимали квартиру. Гости дарили что-нибудь в дом. Кто кастрюли и сковородки, кто посуду, кто пылесос. Каждый по возможности. Как-то за обедом один из друзей, с обязывающей фамилией Фабрикант, спросил:
    - Как же вы живёте в такой бедности?..
    И вдруг моя молчунья жена, из которой при людях слова не вытащишь, ответила:
    - Знаете, если это бедность, то очень богатая бедность.
    Все засмеялись. Я навсегда запомнил эту фразу. Впоследствии я узнал из Торы: «Кто богат? – Довольный своим уделом...»
    Мы, на первый взгляд, действительно живём неровно. В России бы сказали: «разом – густо, разом – пусто». Но я-то знаю, что вся моя жизнь зависит от расположения Небес. Конечно, и от нас тоже, но не в смысле «больше или меньше заработать», а в смысле выполнения законов Торы. Бывает, что с деньгами всё в порядке. Расслабишься, немножко «зажиреешь», вдруг... бах – машина поломалась. Плати. Течь в подвале обнаружилась. Плати. Зуб заболел, страховка не покрывает. Плати. Одним словом, бах – и ты в долгах. Где взять? Как быть? Оглядишься вокруг, посмотришь внутрь себя, подумаешь, что можно исправить. Что-то сделаешь, поможешь кому-то, помолишься – и откуда ни возьмись: деньги прислали, продукты принесли, долг списали. И снова на коне.
    

    Посторонний спросит: как это – прислали, принесли, списали? В реальности это происходит примерно таким образом. В прошлом году между Пуримом и Песахом выпал очень напряжённый месяц. В моём доме было много встреч. Застолья, занятия. Как это принято в русской общине, все «мероприятия» либо сопровождаются, либо заканчиваются накрытым столом. И вот за неделю до Песаха, который, как правило, требует больших затрат, наши запасы как в кошельке, так и в холодильнике полностью истощились. В воскресенье вечером у меня дома было очередное занятие по Торе. Вдруг за входной дверью послышался шум. Открылась дверь, и вошёл опоздавший: «Что вы на пороге коробки понаставили, не пройти!» Пятнадцать минут назад, когда все собирались на урок, крыльцо было пустым. Я спросил у жены, что там такое? Она понятия не имела. Тогда мы всё это занесли в дом и обнаружили: ящик вина, пачки мацы, множество разнообразной еды. И всё – «Кошерно для Песах»! Мы начали выяснять, кто же это мог прислать? Сначала спросили у присутствующих, затем позвонили раввину, потом знакомым, но никто не признавался. Циля улыбнулась и сказала: «Как всегда. С неба спустили». И действительно, «как всегда». Незадолго до этого, в Пурим, мы нашли в почтовом ящике конверт без обратного адреса, в котором лежало 300 долларов. За год до этого, летом, когда Циля, которая возит детей из соседнего городка в местную еврейскую школу, сидела без работы из-за каникул, несколько месяцев подряд перед каждой субботой нам приходили пакеты с мясом, рыбой, вином и небольшой суммой денег. Тогда, хоть и не сразу, мы вычислили отправителя. Когда я пришёл к нему и попросил больше этого не делать, он обиделся и сказал, чтобы я не мешал ему делать мицву. «Ты левит, и по Торе я обязан отделять тебе часть», – сказал он. Что я мог ответить, действительно обязан. Я обнял его, поблагодарил и ушёл. Трижды евреи давали нам в дар старенькие машины. На одной из них, «люмине», мы ездим до сих пор. Я мог бы ещё долго описывать явные и скрытые случаи помощи в нашей американской жизни. Спасибо тем добрым людям, которые нам её оказывают. Мы в свою очередь тоже помогаем тем, кто нуждается больше нас, так принято в нашем народе. Помощь еврея другому – это не столько душевный порыв, сколько участие в процессе распределения благ, посылаемых нам Б-гом. Поэтому я всегда помню то, о чём сказала Циля: помощь приходит с небес.
    

    Как я мог объяснить это всё Борису? Я рассказывал, показывал подаренную машину, объяснял, что кошерные продукты в Америке стоят чуть дороже обычных, что учёба дочери стоит 3000 долларов в год, что с моими доходами невозможно было бы купить дом, и ещё, и ещё, и ещё. Но то, что для меня является совершенно очевидным чудом, без которого моя жизнь была бы просто невозможна, для него лишь везение и удача. Когда же разговор заходил о его жизни, мы совсем переставали понимать друг друга. Я ему – еврей не должен работать в субботу, а он мне – на что я буду жить. Я ему о том, что необходимо сделать обрезание, а он – я так прожил до шестидесяти и дальше проживу. Я ему о кашруте, а он мне – в Израиле вся еда кошерная. И так изо дня в день, каждый вечер. Через несколько дней, не желая его обижать, я перестал затевать подобные разговоры, но он с поразительным упрямством вновь и вновь возвращался к болезненной для нас теме. Основной смысл его аргументов заключался в классическом вопросе: почему Всевышний, при всём своём могуществе, не явил ему, Борису, яркий пример своего присутствия, а значит, существования. Я пытался ему объяснить, что, во-первых, явление таких убедительных примеров лишало бы нас свободы выбора. Уровни мироздания, на которых наличие Б-га очевидно, уже существуют – например, мир ангелов. Но они, в связи с этим, не обладают свободой выбора. Наш мир, мир человека, – счастливое исключение. А, во-вторых, примеры Его постоянного присутствия, более того, неразрывной связи с нами расставлены по всей жизни. Мы просто не умеем или не хотим их замечать.
    - Ну, какие примеры? Какие? – спорил Борис. – Снова будешь говорить про ту злосчастную аварию?
    Я задумался. И вдруг сообразил.
    - Ты помнишь лето в Тирасполе? Когда мы с папой мыться ходили?
    - Я-то помню, а вот ты как можешь помнить? Тебе же было тогда всего три или четыре года.
    - Разве можно такое забыть? Я ведь тогда первый раз в жизни в баню попал. И сразу шок. Кстати, ты не помнишь, почему вокруг нас одни евреи были? Город, что ли, такой?
    - Да нет. Просто мы большой компанией ходили. Дядя Хаим, Осик, муж и сыновья тёти Ривы. Уж не помню, кто ещё.
    - Да... Увидеть первый раз в жизни столько голых мужчин и все с обрезанием, даже папа. Только мы с тобой стоим, как два дурачка, необрезанные. Я тебя всё спрашивал, почему так. А ты мне – откуда я знаю. Может быть, потому что мы грязные. Мойся лучше, и у нас так будет.
    - Вроде что-то такое было. Не помню.
    - А как мы раньше всех убежали, и ты по дороге домой в туалет провалился, помнишь?
    - Это, конечно, помню. Разве такое забудешь? И как ты меня держал, помню.
    - Да не держал я тебя. Тоже мне, силача нашёл. Просто ты, проваливаясь, успел меня за руки схватить. Я ведь над соседней дыркой сидел. И чего мы вдвоём-то полезли?
    - Не знаю. Интересно было. Кто ж мог догадаться, что там доски гнилые.
    - Я хотел сбегать маму позвать, а ты как зашипишь – куда сбегать, я же утону.
    - Действительно, жижа почти до груди доходила. Если бы тётя Маня мимо не проходила, неизвестно, сколько бы мы ещё так продержались.
    - А ещё помню, как она тебя на руках несёт, а ты плачешь. И всё время с тебя что-то капало. Вонь стояла такая, что все собаки сбежались. А потом, когда нас помыли и закутали в махровые простыни, ты меня обнял и от себя не отпускал. А теперь скажи мне, братик дорогой, разве не очевидно, что сначала нам показали нашу духовную нечистоту, среди обрезанных евреев, а потом физически в дерьмо окунули?
    - Ну, что мы могли понять в том возрасте? – ответил Борис.
    - В том не могли. Но события были настолько яркие, что мы помним их по сей день. Только не удосужились за всю жизнь вывод сделать.
    Брат вздохнул и, задумавшись, пошёл в свою комнату.
    Почему родным братьям, которые любят и уважают друг друга, так трудно договориться по кардинальному вопросу жизни? Почти всегда, когда мне приходится разговаривать о Б-ге с нерелигиозными людьми, возникает сходный эффект – эффект невосприятия. Любые доводы бесполезны. И неважно, отскакивают ли эти доводы, как от стенки, или пролетают насквозь, словно через решето. До какого-то момента – у одних он наступает раньше, а у других позже – люди как бы не слышат. Почему?..
    ...И вот мы снова в аэропорту. Оба хорохоримся, шутим, но и у меня, и у него на душе скребут кошки. Время, которое он провёл у нас, текло спокойно. Мы бережно относились друг к другу. Не только не ссорились, даже простого раздражения между нами ни разу не возникало. Каждый день, просыпаясь, я думал, чем порадовать Бориса. То я отправлял его на двухдневную экскурсию в край Великих озёр, то по дворцам и паркам, то мы ходили по магазинам и выбирали его жене, дочке и внукам подарки, то бывали в гостях у моих друзей. Мы почти не расставались. Как-то само собой получилось, что он ходил со мной в синагогу, а в йорцайт нашего отца мы вместе читали кадиш. По утрам я одевал тфилин не только себе, но и ему. Его перестало смущать моё религиозное окружение. Субботы он начинал воспринимать по-иному. Но я знал, что, вернувшись в Израиль, он расстанется с новыми ощущениями и будет жить так же, как жил раньше.
    Никак не могу привыкнуть к тому, что этот шестидесятилетний, полный, страдающий одышкой пожилой человек – мой брат. Глядя на него, как бы отражённо вижу себя. Я ведь наступаю ему на пятки, и мне до шестидесяти рукой подать. Стараюсь сохранить в своей памяти его усталые, покрытые морщинами веки и спрятавшиеся между ними тоскливые глаза. Мы чувствуем, что не увидимся теперь долго. Объявляют посадку. Он уходит. Возвращается в иное пространство. Туда, где он находился последние годы...
    
    *
    Февраль. 1991. Франция. Тулузу - старинную столицу провинции Лангедок на юго-западе Франции - называют Розовый город. Действительно, очень много старых домов построено из розового камня и розового кирпича. А ещё здесь, так же, как в Питере, часты розовые закаты... Штадт, будучи содиректором Российско-Французской театральной школы, привёз студентов на совместную с французами сессию. Для Алексея Александровича на семь лет этот город станет ещё одним местом обитания, наряду с Петергофом, где находилась его академия. Французские партнёры объединились с Академией под общим названием «ИНТЕРСТУДИО». Занятия были увлекательными. Эйфорию от общения в равной степени испытывали как российские ребята, которые были в некотором трансе от первой поездки в Европу, так и французы, взбудораженные встречей с юными коллегами из далёкой России. Предполагалось, что совмещение двух театральных школ, двух педагогических методик даст необычные результаты. На первых порах всё шло гладко. Участники эксперимента были в восторге друг от друга. Но уже в первых совместных спектаклях возникли проблемы.
    Проект был посвящён юбилею Моцарта. В Петергофе ставилась «Волшебная флейта» со студентами из обеих стран, а в Тулузе французский режиссёр ставил «Последнюю ночь Моцарта» только с российскими актёрами. Осложнения были при постановке обоих спектаклей. На репетициях «Флейты» Алексей Александрович старался приспособиться к французским исполнителям, он снимал любые разногласия, любые трения и, преодолев непонимание, создавал оптимальные условия для проявления каждого. Во Франции же всё было гораздо сложнее. Хозе, французский содиректор, при постановке «Последней ночи» требовал от студентов неукоснительного выполнения режиссёрского плана. Талантливые ребята старались, как могли, но предлагаемые задачи были для них чужды и непонятны. Через несколько недель Хозе позвонил Алексею Александровичу и сказал, что актёры ничего делать не умеют, и он снимает с себя ответственность за выпуск спектакля. Серьёзность этого сообщения была в том, что оба спектакля были заявлены для участия в двух самых известных фестивалях Европы – во Всемирном фестивале театров кукол в Шарлевиль-Мезьере и на фестивале спектаклей, посвящённых юбилею Моцарта, в Авиньоне. Ректор поручил репетиции «Флейты» своему ассистенту и вылетел в Тулузу. Хозе встретил его в аэропорту и сразу же начал с претензий к студентам: они-де ничего не умеют, ленивые, неаккуратные, не умеют фантазировать и самостоятельно мыслить...
    Алексей Александрович остановил поток его возмущений:
    - Ты знал, что берёшь в спектакль первокурсников!
    - Мои студенты тоже учатся первый год, но они...
    - Во-первых, не твои, а наши. Во-вторых, не надо мне рассказывать сказки о французских студентах, я до вчерашнего дня с ними репетировал. А, в-третьих, я предлагаю поменяться. Твои, как ты выражаешься, студенты возвращаются, и ты репетируешь с ними, а наши ребята едут со мной в Питер репетировать «Флейту».
    Помолчав, Хозе сказал:
    - Это невозможно. Я столько времени потратил на репетиции.
    - А мы, ты думаешь, целый месяц по музеям ходили? У меня, между прочим, спектакль на выходе.
    - Что же делать, что же делать? – картинно обхватив голову руками, застонал Хозе.
    - Давай попробуем вот что. Я повидаюсь с ребятами и, если они не в полном «ауте», предложу им несколько дней порепетировать со мной. Ты вечером толком объяснишь мне, что ты хочешь от них и в каком контексте. Только чётко. Лучше вырази свои пожелания на бумаге. А там посмотрим.
    Через несколько дней счастливый Хозе провожал ректора на самолёт. Спектакль был вчерне срепетирован. Алексей Александрович договорился с ребятами, чтобы они регулярно звонили и подробно рассказывали о ходе репетиций. Двоих студентов, которые учились на режиссёрском отделении, назначил тайными ассистентами режиссёра и попросил, чтобы каждый вечер они закрепляли и чистили всё, сделанное днём. Но, самое главное, каждый раз они должны были разыгрывать счастье от талантливых придумок режиссёра-постановщика.
    Осенью оба спектакля «ИНТЕРСТУДИО» были показаны на фестивалях. Про «Последнюю ночь Моцарта» говорили, что это - интересный эксперимент, и действительно, там были оригинальные находки. Сюрреалистические куклы придавали постановке жутковатый колорит. Фонограмма представляла собой компиляцию различных отрывков из произведений Моцарта. Они монтировались встык, без обработки, и являли собой достаточно разнородные элементы, что можно было принять за деструктивные проявления смерти. Главным недостатком спектакля была неимоверная растянутость. Чем натуральнее существовали персонажи, тем противоестественней становилась картина. Актёры были пластичны, они изо всех сил старались оживить маски, кукол и мрачную атмосферу. В какой-то степени им это удалось, и недостатки спектакля превратились в его достоинства.
    Само собой получилось так, что тулузский и петергофский спектакли были абсолютными антиподами. «Волшебная флейта», одно из самых загадочных и чудесных произведений Моцарта, в постановке «ИНТЕРСТУДИО» заиграла всеми красками искромётного бурлящего потока безудержной молодости. Главными персонажами спектакля стали Моцарт и Флейта, которые дали последней опере композитора трогательное личностное звучание. Это было настоящее юбилейное представление, достойное юбиляра! Сразу после показа к ректору подошли несколько директоров крупных фестивалей - в Каннах, в Монреале, в Греции - и предложили принять участие в их программах. Он выбрал Грецию, фестиваль в Афинах и на Крите. На этом показе «Волшебная флейта» получила «Гран При».
    
    
    Продолжение следует